Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /var/www/forum.gnostik.ru/htdocs/include/parser.php on line 738

Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /var/www/forum.gnostik.ru/htdocs/include/parser.php on line 738

Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /var/www/forum.gnostik.ru/htdocs/include/parser.php on line 738

Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /var/www/forum.gnostik.ru/htdocs/include/parser.php on line 738

Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /var/www/forum.gnostik.ru/htdocs/include/parser.php on line 738

Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /var/www/forum.gnostik.ru/htdocs/include/parser.php on line 738

Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /var/www/forum.gnostik.ru/htdocs/include/parser.php on line 738

1

Тема: Д. Бедюн. Августин, манихейство и логика преследования

[size=16]АВГУСТИН И МАНИХЕЙСТВО
АВГУСТИН, МАНИХЕЙСТВО И ЛОГИКА ПРЕСЛЕДОВАНИЯ
[/size]

http://bogomilos.livejournal.com/58196.html

Джейсон Дэвид БЕДЮН
Университет Северной Аризоны

В последние годы термин «манихейский» получил распространение в общественном дискурсе, как характеристика политической риторики насильственной конфронтации между добром и злом. Это использование раскрывает и то, что манихейство до сих пор остается постоянным еретическим спутником Запада, и то, насколько слабо эта традиция понята даже сегодня. Действительно, манихейство понимает мир дуалистически и утверждает реальное существование в нем абсолютного зла. Но манихеи были не воинственными крестоносцами, а одной из наиболее преследуемых религиозных общин в истории. Для этого факта нет готовой всеохватной причины или мотива, а только ряд региональных религиозных конфликтов, в которые манихейство всегда кажется вовлеченным как ересь против более сильной и опирающейся на политическую поддержку ортодоксии, будь то христианской, зороастрийской, исламской или даосской. На самом деле, это паттерн, в котором манихейство становится первым объектом подавления для развивающегося государственного тоталитаризма в религиозных вопросах: в Персии в конце третьего столетия, в Риме почти в это же время, а затем в конце четвертого века, в государстве Аббасидов в конце восьмого столетия, в Китае в середине девятого. В каждом из этих случаев манихейство было использовано, чтобы определить неприемлемое для общества и опробовать методы выявления и уничтожения перед тем, как обратить государственный аппарат против других групп. Этот подход только подтверждал манихейскую концепцию мира, пронизанного злыми силами и устремлениями, всегда готового применить насилие к праведникам.

Репрессивные правительства, уверенные в своем успехе, не заботились об оправдании предпринимаемых мер. Мы должны воспользоваться одним из многих случаев, когда у нас есть значительный объем рациональных объяснений со стороны гонителей, а именно сочинениями Августина Иппонского, для попытки вникнуть в логику преследования и сравнить ее с логикой самих манихеев, чтобы лучше понять, почему одна религиозная община считала оправданными и даже обязательными преследования во имя истины, тогда как для другой отказ от преследований логически вытекал из самого «манихейского» различения между добром и злом в мире.

Позиция Августина

Августин трудился в один из наиболее критических моментов христианской истории и вынужден был пытаться преодолеть разрыв между преследуемой Церковью прошлого (с которой отождествляли себя, например, местные донатисты) и Церковью преследующей, которая только начала появляться при его жизни (в основном в виде имперского законодательства, стремившегося подавить язычество и соперничающие формы христианства). Можно было бы сказать, на основании Нагорной проповеди и других раннехристианских учений, что Бог допускает страдание Своих святых от руки нечестивых без сопротивления и без позволения ответных насильственных действий. «Не противьтесь злому» как этический принцип могло создать непреодолимую пропасть между преследуемыми и преследующими церквями. Бог мог позволить нечестивым укрепить их собственное осуждение посредством несанкционированных действий зла, не благословляя никакого насильственного действия. Именно в этом заключалась позиция манихеев, опиравшихся исключительно на Новый Завет, но не Августина и ему подобных, внесших в уравнение изображение Бога, находящееся в Ветхом Завете. Здесь Бог действует в мире, защищая праведных, наказывая порочных, вразумляя своенравных. Августин многократно цитирует Притчи в пользу дисциплинарных наказаний. Ветхозаветный материал позволяет преодолеть разрыв между Богом гонимых и Богом гонителей, синтезируя одного Бога для тех и других.

В своем 93 письме, адресованном Винцентию, Августин рассказывает, как он пришел к убеждению, что религиозное принуждение оправданно. «Поскольку первоначально мое мнение было таково,— пишет он, — что никто не должен быть принуждаем к единству во Христе, что мы должны действовать только словами, бороться только аргументами и превосходить силой разума, чтобы те, кого мы знали как открытых еретиков, не начали притворяться католиками. Но это мое мнение было преодолено не словами тех, кто возражал против него, а убедительными примерами, на которые они могли указать. Прежде всего, против моего мнения был мой собственный город, который, хотя, будучи однажды полностью на стороне Доната, был приведен к католическому единству из страха перед имперскими эдиктами» (Письмо 93.17)[1]. В своих ранних спорах с донатистами Августин мог ссылаться на насильственные действия, совершавшиеся в Ветхом Завете по благословению Бога. Но донатист Фортуний призвал его привести хотя бы один пример из Нового Завета, и Августин вынужден был признать, что не может (Письмо 44.9-10). Фортуний утверждал, что эра Нового Завета принесла новую милость и пацифистскую этику, запрещающую праведнику насилие даже в отношении преступного и нечестивого человека. Августину понадобились годы, чтобы соединить этику Ветхого и Нового Заветов, но окончательное решение он нашел в книге Деяний, в которой Христос поражает Саула на дороге в Дамаск.[2] Тот факт, что и Бог в Ветхом Завете, и Христос в Новом могут налагать наказание на грешников, становится для Августина оправданием человеческих карательных учреждений. В своем 185 письме Августин вопрошает:

Как должны цари служить Господу со страхом, если не предотвращая и наказывая с религиозной строгостью все те действия, которые совершаются в противоположность заповедям Господа?.. Как человек, он служит Ему благочестивой жизнью, но как царь, он служит Ему, устанавливая с должной суровостью такие законы, которые предписывают праведное и наказывают противоположное. (Письмо 185.19).

Августин способен привести многочисленные примеры царей, поступавших так в Ветхом Завете. Далее в письме он добавляет:

Конечно, лучше (как никто не мог бы отрицать), чтобы люди были приведены к почитанию Бога учением, чем чтобы они были принуждены к нему страхом наказания или болью; но из этого не следует, что, поскольку первый способ производит лучших людей, теми, кто не поддается ему, следует пренебречь. Ибо многие нашли пользу (как мы доказали и ежедневно доказываем в действенном опыте), будучи сначала принуждены страхом или болью, потом могли поддаться учению или осуществить на деле то, что уже узнали в слове... Хотя лучше те, кто руководствуется любовью, более многочисленны те, кто исправляется страхом. (Письмо 185.21)

Таким образом, христианин-преследователь действует ради блага грешника и еретика. Используя пример неопытного ребенка, забавляющегося со змеями, Августин утверждает, что насильственное удержание людей от поступков, которыми они вредят себе самим, является добрым делом (Письмо 153.4). «Ведь человек, лишенный свободы, которой он злоупотребляет, поступая неправильно», — поясняет Августин в другом письме, — «подавляется ради его же собственной пользы» (Письмо 138.14). И в письме к местному правителю Августин настаивает: «Не их смерти, а их избавления от заблуждения мы ищем совершить с помощью ужаса пред судьями и законами, благодаря которому они могли бы удержаться от падения под наказания вечного суда» (Письмо 100.1). «По этой причине строгость не должна доходить до смерти, поскольку должен быть кто-то, для кого строгость полезна» (Письмо 153.4). Опираясь на пример Христа, принудившего Савла на дороге в Дамаск, Августин доказывает:

Таким образом, почему церковь не должна употреблять силу, заставляя своих потерянных сынов возвратиться, если потерянные сыны толкают других к их погибели?.. Разве это не часть забот пастыря, когда какие-нибудь овцы оставили стадо, хотя бы даже не уведенные насильно, а введенные в заблуждение мягкими словами и льстивыми уговорами, возвратить их обратно в загон их хозяина, когда он найдет их, посредством страха или даже боли от кнута, если они показывают признаки сопротивления? (Письмо 185.23)

Но насколько далеко простирается благо для наказываемых и принуждаемых? Что, если они остаются упорными несмотря на все угрозы, все телесные наказания? Может ли быть благом для них даже их смерть? Этот вопрос манихей Фауст противопоставляет христианскому взгляду. Как могли Моисей или Бог руководствоваться любовью, истребляя все поколение, освобожденное ими из Египта? В чем была польза для убитых? Как Илия помог лжепророкам? Это польза для других? В Письме 138 Августин отвечает: «Чтобы быть невиновными, мы должны не только не вредить никакому человеку, но также удерживать его от греха и наказывать его грех так, чтобы сам наказанный мог получить пользу из своего опыта, или другие могли бы быть предупреждены его примером». Для Августина этот пример простирается даже до смертной казни. Его первоначальные попытки оправдать смертную казнь как форму обуздания грешника, предотвращающего худший грех, было внутренне несогласно с христианством, пока его не приспособило позднейшее развитие концепции чистилища. Подобное применение смертной казни как примера более всего соответствует мировоззрению Августина. Логика этой позиции лежит в понимании Августином истории спасения, в которой будет спасен лишь избранный остаток. По этой причине можно позволить истребить многих в примерном наказании ради пользы немногих, предназначенных к спасению.

Но логика монотеизма, в которой работал Августин, не оставляла ему приемлемых объяснений для страдания невинных. Августин допускает, что, когда Бог вызывает постигающие верующих бедствия, это вопрос наказания непризнанной вины, служащий полезным напоминанием о бдительности, или испытание веры (Против Фауста 22.20). Даже если они нисходят в смерть в этом страдании, заслуженная ими награда должна найтись на небесах (О граде Божьем 1.29).[3] Перенесение награды в область посмертного существования является классическим движением всех мировых монотеизмов, посредством которого они объясняют изъяны мира, чтобы оставаться верными нравственным принципам, установленным контролирующим все, как предполагается, Богом. Если здесь порочные благоденствуют, там они будут наказаны. Если праведники страдают, в будущей жизни они получат покой. Остается без ответа вопрос: если Бог контролирует все, какова цель великой игры, в которой награды и наказания распределяются в обратном порядке в этой жизни и в будущей? В любом случае, зачем награждать зло?

Эти вопросы уводили Августина все дальше и дальше от всех — донатистов и пелагиан, а равно и манихеев, — допускавших какую-либо самоправедность. Его защитой Бога от обвинения в играх и ниспослании незаслуженных страданий стало утверждение, что страданий без вины не бывает. Каждый является грешником, заслуживающим смерти. Только незаслуженная щедрость Бога спасает некоторых от надлежащего наказания (О граде Божьем, 14.1 -2).

Любое бедствие заслужено как урок, поскольку все мы грешники, нуждающиеся в постоянных напоминаниях о заслуженном нами справедливом наказании, чтобы призвать нас к признанию изобилующей Божьей благодати.

Такова логика монотеизма, делающая позицию Августина более чем простым приспособлением католицизма к государственной власти, изменение в идентичности церкви, появляющееся, когда она объединяется с государством. В действительности, христианская логика гонений оставалась последовательной и до, и после этого объединения. До Константина эта логика работала, объясняя преследование христиан другими; точно так же она работает и после Константина, чтобы объяснить преследование других христианами. Последовательность заключается в христианских представлениях о Боге, как абсолютном монархе космоса, а значит, логично и с необходимостью о Боге, допускающем или даже одобряющем в некотором смысле насильственный характер мира[4], о Боге, позволяющем или творящем подъем и падение государств, допускающем или вызывающем насильственное наказание целых народов, открывающем Себя в мученичестве Своих святых (Против Фауста 22.76). Августин доказывает:

Если служение служителей ветхого завета, бывших также глашатаями нового, состояло в приведении грешников к смерти, а служение служителей нового завета, которые также истолкователи ветхого, в том, чтобы быть приведенными грешниками к смерти, служение в обоих случаях воздавалось одному Богу, Который, меняя урок в соответствии со временем, учит и тех, и других, что временных благословений следует искать от Него, и что они должны быть оставлены ради Него, и что временные страдания посылаются Им, и их следует претерпеть ради Него. (Против Фауста 22.79)

Если Бог намеренно позволяет преследование Своих святых ради Своих целей, конечно же, Он позволяет святым преследование порочных и извращенных ради этих же целей. И если божественному чувству справедливости служат страдания всех тех, кто унаследовал грех Адама, конечно же, он принимает Своих святых как исполнителей этого правосудия над теми, кто отвергает прощение и своей непокорностью угрожает всему.

Монотеистический взгляд с необходимостью подписывается под тем, что Бог прямо контролирует все события в мире. Следовательно, временный успех нечестивых и безнравственных также в некотором роде отражает Божью волю. В Против Фауста Августин утверждает:

Когда война предпринята в послушание Богу, Который обличает, или смиряет, или сокрушает гордость человека, ее можно признать праведной войной; ибо даже войны, возникающие из-за человеческих страстей, не могут ни повредить вечному благополучию Бога, ни нанести ущерб Его святым; ибо в искушении их терпения и в испытании их духа, и в перенесении отеческого наказания они получают скоре пользу, чем вред. Никто не имеет никакой власти против них, но то, что дано ему свыше. Ибо нет никакой власти, кроме Бога, Который или повелевает, или попускает (Против Фауста 22.75)

Основываясь на Римлянам 13, он заявляет, что всякая политическая власть санкционирована Богом, и Бог установил, что подчинение политической власти является послушанием Божьей воле. Озвучивая эти логические выводы монотеизма, Августин помимо своей воли предсказывает классический аргумент Нюрнбергской защиты, что выполнение приказа законной власти не является преступлением независимо от любых человеческих стандартов добра и зла. По этой логике любое действие — будь то Махатмы Ганди или Адольфа Гитлера — может рассматриваться, как действие Божьей воли, поскольку оно было успешно совершено в мире, находящемся под абсолютным контролем Бога. Августин обладал блестящим умом, и его логика безупречна. Это следствие монотеистического мировоззрения, и следует смотреть на него так же прямо и смело, как это делал Августин.

Монотеизм ведет к утверждению, что все существующее существует по воле Бога, а следовательно, отбрасывает за ненадобностью любые человеческие попытки различения между добром и злом. Все имеет свою цель; то, как происходящее в конечном итоге служит божественному замыслу, может быть выше нашего понимания, но это так. Августин соглашается:

Причины распределения божественного правосудия и милости, по которым один находится в этом положении, а другой в том, хотя и справедливы, неведомы. Все же мы уверены, что все эти вещи вызваны либо милостью, либо правосудием Бога, тогда как меры и числа и весы, которыми Творец всех естественных произведений располагает все вещи, скрыты от нашего взора. (Против Фауста 22.78)

На это манихеи, такие как Фортунат, возражали, что нравственные суждения любого рода бессмысленны, если мы не наделены способностью различать разницу между добром и злом. Нам заповедано делать такое различение, и «избегать зла» — заповедь, которая полностью, как таковая, подрывается прибежищем «божественной тайны», наделяющим сильнейшего, будь то царь или Бог, неподсудностью нравственному суду. С точки зрения манихеев, Августин был виновен в отказе от нравственности, оправдывающем всё что угодно, будь то успех или провал любого дела, будь то жизнь или смерть любого человека. Если Августин действительно думает так, то он скорее стоик, чем христианин, и не имеет оснований осуждать чьи бы то ни было действия. «Правым» всегда с неизбежностью оказывается то дело, которое победило, поскольку его победа является Божьей волей. Это удобная позиция для победителя, но она не позволяет отличить добро от зла, поскольку каждое из них время от времени одерживает верх.

Эта же мысль содержится и в одном из завершающих эпизодов ("The Savage Curtain") американского телесериала Стар Трэк, созданного сценаристом Жене Родденберри в разгар Вьетнамской войны. Герои сериала Кирк и Спок оказываются отобранными для состязания между историческими представителями добра и зла, устроенного пришельцами, пытающимися понять эти понятия. После безуспешной попытки образумить представителей зла начинается битва, и армия добра побеждает. Но пришельцы экскальбиане жалуются, что они ничего не поняли, поскольку и добро, и зло используют для достижения своих целей одни и те же насильственные средства. Кирк пытается показать, что различие заключено в их мотивациях. Кирк и Спок, поддержанные Авраамом Линкольном, боролись за спасение оказавшейся под угрозой жизни команды Энтерпрайз, а их злых противников вело в бой обещание великой власти и выгоды. Только Сурак, основатель философии Вулкана, умирает невинным, отказываясь прибегнуть к насилию, чтобы защитить добро от уничтожения злом.

Августин придерживается того же сомнительного критерия, который был предложен Кирком: мотивация, а не само действие определяет нравственность насилия. В своем Письме 93, к Винцентию, он доказывает:

Когда добрый и злой совершают одни и те же действия и терпят одни и те же бедствия, они могут быть различены не по тому, что они совершают или терпят, но по причинам того и другого: например, Фараон наложил на народ Божий тяжкое бремя; Моисей подверг этих же людей суровому наказанию, когда они были виновны в нечестии: их действия были сходны, но они не сходны в отношении благополучия народа — один раздувался от жажды власти, а другой был воспламенен любовью. (Письмо 93.6)

Чуть позже он добавляет: «Таким образом, теперь ты видишь, полагаю, что, когда некто принужден, следует учитывать не только простой факт принуждения, но природу того, к чему он принужден, к доброму или к злому» (Письмо 93.16). В другом месте Августин доходит до того, что отвергает пацифистское истолкование Мф. 5:39, утверждая, что "подставить другую щеку" является вопросом внутреннего расположения, а не физическим действием. Если не вдохновляешься ненавистью или местью, можно отплатить за зло (Против Фауста 22.74, 76).[5]

Возвращаясь во вселенную Стар Трэка, для экскальбиан проблема заключалась в том, что они не могли увидеть никакой практической разницы между методами добра и зла. Солдаты добра хотят сражаться и убивать, чтобы обеспечить безопасность своих добрых товарищей. Их единственным фиговым листком является объяснение, что они верят, что сражаются за правое и доброе дело. С Линкольном, как товарищем по оружию, наши герои стоят в одном ряду с историческим персонажем, который по непогрешимо нравственным и благородным мотивам вверг Америку в чудовищную войну, подобно Кеннеди и Джонсону, другим благородным и нравственным лидерам Америки, — намекает подтекст Родденберри — втянувшим США во вьетнамский конфликт под предлогом борьбы за справедливость. Но если напалм и ковровые бомбардировки изрыгают силы добра, есть ли хоть какое-нибудь различие между ними и террористами-смертниками зла? Даже Августин в своем 185 Письме допускает, что иудеи, преследовавшие первых христиан, думали, «что этим служат Богу» (Письмо 185.20). Веря в это и действуя в мире, полностью пребывающем под контролем Бога, предопределяющего, что человек может или не может совершить, как они могут быть осуждены за свою ошибку?

Это дилемма монотеизма, когда он сталкивается с историческими переменами, замещением одного победителя другим, превратностями судьбы, превращающими гонителя в гонимого и наоборот. Для манихеев это просто свидетельство непрекращающейся борьбы, и им было лучше с нравственно последовательным Богом, Который не всегда остается победителем, чем со всегда успешным Богом, непостоянным в своей поддержке добра.

[1] Цитаты писем Августина взяты из The Works of Saint Augustine: A Translation for the 21 Century: II:1: Letters 1-99 and II:2: Letters 100-155, translated by Roland Teske (Hyde Park, 2001 and 2003), и из Saint Augustine, Letters, Vol. 1-5, translated by Wilfrid Parsons (Washington, 1951 — 1956).
[2] В Письме 185 он пишет: «Ибо кто способен любить нас больше, чем Христос, положивший жизнь Свою за Своих овец? И вот, после призвания Петра и других апостолов только Своими словами, когда Он собрался призвать Павла... Он не только принудил его Своим гласом, но даже бросил его на землю Своей силой; и чтобы насильно привести неистовствовавшего во тьме неверия к жажде света в сердце, Он сначала поразил его глаза физической слепотой. Если бы это наказание не было наложено, он не был бы впоследствии исцелен им» (185.22).
[3] «Но когда полнота времени пришла для откровения нового завета, который был скрыт под образами ветхого, дорогое свидетельство должно было быть принесено об истине, что есть другая жизнь, ради которой этой жизнью можно пренебречь, и другое царство, ради которого противостояние всем земным царствам можно стойко претерпеть. Так имя мучеников, означающее свидетелей, было дано тем, кто, по воле Бога принес это свидетельство своим исповеданием, своими страданиями и своей смертью» (Против Фауста 22.76). Цитаты Contra Faustum взяты из перевода Richard Stothert, St. Augustin: The Writings against the Manichaeans and Against the Donatists (Nicene and Post-Nicene Fathers, 1st ser., vol. 4), изданного Philip Schaff (Grand Rapids, Michigan, 1983).
[4] В Письме 153 к Македонию Августин заявляет: «Несомненно, не без цели учреждена у нас власть у царей, смертная казнь у судей, острые крюки у палачей, оружие у солдат, право наказания у властителя, даже суровость у доброго отца. Все эти вещи имеют свои способы, свои причины, свои основания, свою практическую пользу» (Письмо 153.3).
[5] В Письме 153 к Македонию он подчеркивает, что «Даже Апостол Павел использовал страх, чтобы сдерживать злые дела людей, и не только страх будущего суда, но даже твои нынешние орудия пыток, заявив, что они составляют часть плана божественного провидения, когда сказал: "Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены" и т.д. (Римлянам 13:1-8) ... Но, если порочность и нечестие столь велики, что ни наказание, ни помилование не могут быть полезны для их исправления, остается истинным, что, показана суровость или мягкость, обязательство милосердия исполнено добрыми в самом их намерении и чистой совести, которые видит Бог» (Письмо 153.6).

Отредактировано Jesus Ophis (03.07.2008 21:08)

Не ставьте себе закона как законодатель, дабы вы не были схвачены им...
                                                                                              Евангелие от Марии

Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /var/www/forum.gnostik.ru/htdocs/include/parser.php on line 738

Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /var/www/forum.gnostik.ru/htdocs/include/parser.php on line 738

Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /var/www/forum.gnostik.ru/htdocs/include/parser.php on line 738

Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /var/www/forum.gnostik.ru/htdocs/include/parser.php on line 738

Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /var/www/forum.gnostik.ru/htdocs/include/parser.php on line 738

2

Re: Д. Бедюн. Августин, манихейство и логика преследования

http://bogomilos.livejournal.com/58426.html

Манихейская позиция

Отвергая подобного Бога, манихеи отвергали оправдание преследования, и как поддерживаемых Богом как средство достижения благих целей, и как попускаемых Им как наказание для избранных. Преследование, как и любое насилие вообще, может вдохновляться только злом. Бог не позволяет преследования и неустанно трудится, освобождая своих святых от него. У Фауста и других манихеев было заслуживающее доверия положение, что соединение Бога Ветхого Завета с Богом Нового ведет богословие в направлении, отличном от того, которое оно получило бы на основе только Нового Завета. Конечно, даже в Ветхом Завете в Боге присутствуют сильные элементы милости и прощения. Тем более значимо для Августина, что они представляют долготерпеливым Бога, способного навлечь на человечество все виды наказаний. В том, что милость имеет смысл только в зависимости от власти и права наказывать, тоже была логика. Бог манихеев был не Богом милости, но Богом единения.

Логика дуализма влечет за собой идею, что Бог является одной из соперничающих сил, что Бог не контролирует все события во вселенной, что не всякая существующая вещь или возможность должна быть осмыслена в единой высшей воле. Таким образом, у манихеев было совершенно логичное объяснение страданий и гонений: мир был полем битвы между добром и злом, участью человека — участие в этой войне, а состав человеческого тела, как смешения добра и зла, означал, что многие могут перейти на сторону врага и начать невежественно преследовать душу своих ближних. Итак, гонения являются естественным состоянием мира.[6] Добро страдает по определению.[7] Религиозные лидеры в особенности привлекали к себе враждебность сил зла.[8] Говоря словами манихейского гимнографа:

Все благочестивые, какие были, мужчины, женщины, — все страдали,
вплоть до Прославленного, Апостола Мани.
...
Сколь многие из его учеников уподобились своим отцам.
Мы также, братья мои, имеем долю в страдании.
Мы соединимся с ними в страдании и упокоимся в их покое.
...
Ничто свободное от страдания не увидит покоя в конце.
(Псалтырь, 143.15-24)[9]

И в гомилии, посвященной манихейской общине, сказано:

Все апостолы страдали и плакали вместе со своими церквями в каждом поколении. Ибо они были унижены и распяты и избиты в каждом городе. Их кровь пролилась на землю. Звери ели их плоть. Их кости остались в пустыне, подобно (костям) разбойников, делавших зло. Они провели свои жизни как праведники и «люди света», и мир отплатил им, поскольку он зол, поскольку они не воспользовались его выгодами и не наслаждались его похотями. Они провели свое время в нем в голоде и [жажде,] и он обратился против них и воздал им это злое воздаяние... Все апостолы так плакали и проповедовали [...] эту битву в каждой книге, от Адама [...] доныне. (Гомилии 14.16-32)[10]

Конечно, манихейство не ограничивает чувство страдания своими собственными пределами. Оно познает страдание в насилии человека над животными, в действиях животных и людей, добывающих средства к существованию из окружающей среды, даже в страданиях, которые перешедшие на сторону зла существа причиняют сами себе.[11] Сам Мани Хайа говорит, что он печалится:

... о душах, которые не приняли надежду, не укрепились силой и стойкостью [истины:] они изыдут, заблудятся и пойдут в геенну навеки; потому-то я и печалюсь, что они не приняли покаяния, не примирились с Десницей мира и милосердия, которую я принёс от Отца. (Кефалайа 58, 148.8-20)[12]

Из-за этой кончины и гибели душ все Апостолы и отцы, явившиеся от блага, пророки истины, предавались всякому мучению и судьбе горькой, чтобы спастись от второй смерти; ни один из Апостолов не желает получить свою награду на земле, но они проводят всю жизнь в печали, принимая мучение и распятие на тело своё, чтобы спасти свои души от той гибели [и] вознестись к вечному покою. (Кефалайа 59, 150.23-32)

Но разве дуализм изначально не является вероучением конфликта? Разве его поляризующее мировоззрение не является основанием для борьбы и насилия, призванных защитить добро от угрозы зла? Помимо прочего, даже если манихеи отвергали рассказы о насилии в Ветхом Завете, их собственный мифологический рассказ был полон насильственного противостояния между силами добра и зла, красочными описаниями разрезания, разрывания на части, сдирания кожи и так далее — действий, совершавшихся армиями Бога точно так же, как войсками дьявола. Итак, если манихейство даже в более значительной степени, чем христианство, изображает мир как поле битвы, почему этот символизм не проявлялся в практическом действии? Почему манихеи, преследуемые теми, кого они считали представителями зла, сами никого не преследовали? Представляется, что ответ должен состоять из нескольких частей, которые я здесь разделяю на три отдельных положения.

Во-первых, манихейство, конечно, не является монистической философией; добро и зло ярко обрисованы, и Бог отнюдь не пассивен в Своем суде над злом. В Кефалайа 89 Мани Хайа звучит удивительно близко к Августину, утверждая, что судья неповинен в том зле, которое падает на голову преступника из-за его собственных дел.[13] Так души, которые полюбили зло, Бог судит, но ничего им не делает:

И не Бог сделал им дурное, но они сами себе сделали — собственные дела приговаривают их и бросают в геенну огненную. А благодетельным Он по добру их воздаёт добром, отплачивает добром, даёт им царство Света и делает их наследниками в жизни вечной. Итак, ты видишь: Бог — судия, Он не делает зла, но подавляет зло в самой сути его. (Кефалайа 89, 223.7-16)

Ключевое различие между логикой Мани Хайа здесь и рассмотренной выше логикой Августина в том, что «геенна огненная» не является областью, созданной Богом именно для наказания. Это мир тьмы, которую грешник возлюбил и избрал. Бог просто закрывает злу возможность взойти в область света, и в этом отношении Он — Судия. В оборонительных действиях против зла Бог и Его эманации используют силовые средства, но человеческие носители света никогда не изображались участвующими в насилиях. Манихеи настаивают, что убийство всегда является действием зла, и строго запрещают даже радоваться смерти врагов.[14] Принимая идею, что всеблагой Бог вершит суд и налагает наказание как связывание зла на всю вечность, они придерживались раннехристианского взгляда, что судить может только Бог, и никакой части божественных свойств человек в своем поведении подражать не может. Комментируя коптскую манихейскую гомилию, озаглавленную Поучение о Великой Войне, Нильс Педерсен подчеркивает:

Манихеи не являются активными участниками этой войны в общем, буквальном смысле. Манихеи — не вооруженные солдаты, сражающиеся против сынов Тьмы в «священной войне»... Манихеям не позволялось убивать или принимать участие в боевых действиях, и поэтому на Великой Войне они становятся жертвами, преследуемыми страдальцами... и, вероятно, их намерение в том, чтобы своей стойкостью перед преследованием одолеть силы Тьмы и тем продолжить войну Света против Тьмы.[15]

Верное замечание Педерсена привлекает наше внимание к своеобразному элементу манихейской мифологии, который часто высказывается и который формирует вторую часть нашего объяснения манихейской позиции. В изначальной битве между добром и злом зло одержало военную победу. Порождение Бога, известное как Первочеловек, было побеждено, а его доспехи и вооружение поглощены силами тьмы. Этот потрясающий поворот событий стал решающим моментом в противостоянии света и тьмы. В признании логических выводов подлинного дуализма манихейский миф демонстрирует, что добро и зло имеют соответствующие им области превосходства, и что добро не может одолеть зло его же насильственными средствами.[16] Вместо этого добро применяет лучшую стратегию и позволяет злу получить то, чего оно желает. Таким образом, зло поглощает то, что оказывается медленной отравой для его природы. Свет или душа исполняет роль воина, позволяя тьме овладеть собой, но сохраняя свою добрую природу. Ее стойкость и страдание являются ее единственным оружием в борьбе со злом. Здесь вновь мы может отметить тесную связь между манихейской и раннехристианской концепциями, например, в предупреждении не воздавать злом за зло, и особенно в страстях Христа, которые манихейство спроецировало на космический миф.

Августин спешит заявить, что манихейского Бога невозможно полностью оправдать от обвинения в том, что Он является причиной страданий. В манихейском рассказе о космосе Бог посылает на страдания всё живое. На этом пути Он творит мучеников и принимает необходимость мученичества. Но эта роль в появлении страданий должна быть оценена с той точки зрения, что страдающее является частью Самого Бога, а не существом, сотворенным для страдания, и страдания нет в сфере, полностью находящейся под контролем Бога. Оно появилось в контексте конфликта, в котором Сам Бог подвергся нападению сил, находившихся вне Его контроля и ставших непосредственной причиной всего страдания. О том, что монотеистические предположения об испытаниях и наказаниях по Божьей воле неприемлемы для манихейских взглядов, можно вновь процитировать Педерсена:

Во-первых, следует запомнить, что Бог не хотел страдания и смешения. На Него напали, и Он предотвратил губительные последствия нападения и с помощью далеко идущего плана добился того, чтобы мучительная участь души не была бесконечной... Во-вторых, между Светом и Тьмой может быть только война. В этой войне Бог наносит смертельный удар Своему врагу, который безнадежно пытается не допустить освобождения плененной души, преследуя группу, вставшую на сторону Бога. В ситуации преследования манихеи должны оставаться верными своему выбору вопреки преследователям и телесным побуждениям, которые заставляют их отпасть. Таким образом, испытание приходит не от Бога, но для манихея претерпеть его означает остаться на стороне Бога.[17]

Третьим и последним фактором в разъяснении манихейской позиции является тот факт, что манихейство помещает поле битвы между добром и злом не в окружающий человека мир, но в самого человека. Для манихеев концепция смешения означала, что никто и ничто в мире не может быть названо совершенно добрым или совершенно злым. Все предметы обладают обоими качествами. Не было абсолютного врага, против которого можно было бы обратиться. Сам факт, что враг жил, дышал, двигался и думал, указывал, что и он обладает элементами света. Возможно, со временем эти светлые элементы возобладают в том, кто сейчас является врагом. Предрешать или сокращать борьбу, происходящую внутри их врагов, было не для манихеев, поскольку сами манихеи были вовлечены в точно такую же постоянную внутреннюю борьбу. Для манихейства воздержание от осуждения и абсолютная преданность ненасилию превосходили стремление к обращению. Убеждение, дискуссия и тактика, которую мы сегодня назвали бы «интервенцией», были позволенными манихеям средствами борьбы с неверием. В Кефалайа 88 Мани Хайа высказывается о взаимной снисходительности, которая предписана всем людям:

Знай также вот что: ты постоянно пребываешь в грехе, проводишь жизнь в еде и питье, в страсти к женщинам, золоту и серебру; твои руки в любое время вольны поразить Крест света. Итак, ты пребываешь во всех этих грехах, и святые смотрят, как ты всё это делаешь; однако они не поносят и не ненавидят тебя, не чуждаются тебя, не говорят: «Поскольку он так грешит, я не буду ему учителем», — но относятся к тебе тоже с любовью и кротостью и разговаривают с тобой в премудрости Божьей, поучая тебя; и ты знаешь и ведаешь, что все твои заботы и дела на земле греховны, а они творят тебе все эти милости и говорят тебе: «Ты наш брат, ты наш сотоварищ и последуешь вместе с нами в страну Света». (Кефалайа 88, 220.22-221.4)

Этот подход в манихействе был возможен благодаря представлениям о длительном религиозном развитии, включавшим концепцию реинкарнации. Обращение в манихейство могло стать процессом, требующим нескольких жизней. Действительно, представление о длительном духовном развитии включало идею об исторической преемственности церквей, каждая из которых обращалась к разным группам душ и проходила с ними лишь часть пути к всеобщему освобождению. Помимо других вер, манихейство было преемником христианства, буддизма, зороастризма и было предназначено завершить работу над душами, начатую этими ранними религиями.

Это представление о длительном духовном развитии ставит манихеев в положение, весьма отличное от положения Августина, который торопился и убежденно принимал принуждение, как проверенный способ спасения душ, пока еще не поздно. В Кефалайа 82 один из членов внутреннего круга Мани Хайа (двенадцати учителей, которых он наделил авторитетом, уступавшим только его собственному) пытается высказать то же утверждение, что и Августин. Он замечает, что гневное и силовое противостояние злу может быть более эффективным, чем спокойное и смиренное. Таким образом, если гнев более эффективен, почему должно быть грехом использование его в благих целях? Ответ Мани Хайа сводится к тому, что гневная речь, приводящая другого к послушанию и раскаянию, служит добру. Но следует быть бдительным, ведь это праведное негодование не становится извинением уступки злым побуждениям. Гневные слова слишком легко могут привести к гордости, хвастовству и удовольствию от унижения другого. Мани Хайа проводит различие между конструктивным выговором и бесполезной вспышкой гнева. Даже божественные существа обладают не только мирным, но и гневным аспектом, но человеческое насилие не санкционируется никогда, только обличительное слово. Это дополняет Кефалайа 85, где Мани Хайа говорит: «Да не даст человек воли руке своей и не повредит этому Кресту живому» (213.3-4), ссылаясь на понятие, охватывающее весь смешанный космос, пребывающий между двумя противостоящими вселенными света и тьмы.

Выводы

Мой подход к обсуждению сознательно направлен на то, чтобы провести различие между позициями христианства и манихейства по вопросу преследования и конфликта в их самой острой форме, как они высказывались в качестве идеальных концепций и оправданий поведения среди их последователей. И те, и другие претендовали на наследие ранней, гонимой христианской общины. Христианская церковь следует ветви христианского монотеизма и предполагает действие в мире, полностью находящемся в руках Бога. Манихейская церковь следует ветви радикальной христианской этики, отказывающейся договариваться со злом на его условиях. Этот выбор пришел с противоположных сторон: примирение христианской церкви с властью и последовавшие за этим неизбежные соблазны и манихейское проецирование дуалистической этики на понимание Самого Бога. Можно свободно обсуждать, какое из этих наследий более совершенно охватывает сущность христианства, но я должен закончить замечанием, поднимающим вопрос, были эти логики мотивирующими причинами или объяснениями, оправдывающими практику. Воинственная мифология и сильное чувство своей миссии в манихействе в любой момент могли обратиться к весьма отличным практическим выводам. Возможно, не более чем историческая случайность, что в манихействе не появился, или не сохранился, его собственный Августин, чтобы изменить выводы из его богословия. В краткий период поддержки, последовавший в восьмом веке вслед за обращением Уйгурского царства в Центральной Азии, мы находим косвенные упоминания об уничтожении идолов, о распространении в уйгурском обществе «ободрения» или принуждения к принятию новой религиозной идентичности, о духовном принуждении правителя делать больше для «защиты» Избранников от их врагов. Может быть, в этот момент манихейство противостояло своему собственному соблазну власти, и его способность так долго и последовательно отстаивать свою пацифистскую этику имеет прямое отношение к его отсутствию доступа к власти на протяжении почти всей его истории. Возможно, любая идеология может быть обращена к насильственному достижению целей на пределе успеха и терпимости с менее принудительными средствами, чтобы служить добру. И эта возможность, скрывающаяся в сердцах даже лучших людей, является одним из сильнейших свидетельств того, что и христиане, и манихеи согласились бы назвать злом внутри нас.

[6] Кефалайа 106: «Нет такого человека в мире, пребывающего в смешении, чья радость осуществилась бы в полной мере. Не только люди, но также и Солнце, и Луна — светила небесные, [хотя не живут на земле,] не печалятся и не знают [смерти, а высоки и] стоят в Зове и Слухе, однако тоже не радуются всецело: во-первых, потому что их очи смотрят на врага, они глядят на него, смотрят на его формы безобразные, видят его — что он живёт, крепок, царит вверху и внизу, в тайном и явном, и делает всё, что пожелает, по воле своей. Во-вторых, потому что смотрят на Душу живую и видят, как она пригвождена и стоит в великих [узах] вверху и внизу, в древе и шерсти [всей,] во всякой печали, её гнетут, размалывают, бьют, пожирают, она восходит и нисходит — сверху вниз, снизу вверх, — её похищают и выводят из разных тел. Итак, из-за своей Души живой, которую любят и почитают, видя её в печалях, они не радуются полной радостью» (259.26-260.16). Цитаты из Кефалайа даны по переводу Смагиной, Главы Учителя, коптский манихейский трактат, 1998.
[7] Кефалайа 73 характеризует зло как зависть и предупреждает, что всякий манихей будет подвергнут этой зависти.
[8] В Кефалайа 76, Мани Хайа объясняет, что его присутствие в мире действует подобно магниту, привлекая ревность, враждебность и противостояние со стороны всех сил зла, куда бы он ни пошел. Проповедь Мани Хайа нарушает организацию власти, его послание потрясает мир и этим вызывает трудности для него самого.
[9] Цитаты Манихейской Псалтыри взяты из C. R. C. Allberry, A Manichaean Psalm-Book, Part II (Stuttgart, 1938).
[10] Цитируется по Nils Arne Pedersen, Studies in The Sermon on the Great War (Aarhus, 1996), 249.
[11] В Кефалайа 78, Мани Хайа объясняет, что люди убивают друг друга ради пиши, секса, богатства и славы.
[12] Сами боги печалятся из-за «голоса их плача, как они кричат от ударов и ран врага, наступающего на них изо дня в день» (Кефалайа 58, 148.3-5).
[13] В Кефалайа Мани Хайа отвечает собеседнику, который, в ответ на слова Мани Хайа о том, что манихейский Бог — Судия, говорит, что это представляется удивительным во всеблагом божестве. Собеседник возражает: «Но ведь я вижу, что нет такого судьи городского, который бы не делал зла; ибо везде, где есть судья, есть и бычьи плети, которыми он бичует людей; есть герметарии, которыми он наказывает их, есть у него ошейник, чтобы надевать на них, а также меч, чтобы им убивать. И судья творит это всё в городе, а это всё злодеяния. Вот видишь, судья — это злодей!» (Кефалайа 89, 222.2-9). Мани Хайа отвечает: «Не злоумышленник судья, но дело его — уничтожить злодейство и подавить злого. А о чём ты сказал: «Судья занят тем, что наказывает, убивает и умерщвляет», — он делает так, чтобы уничтожить злое, воспрепятствовать злу в человеке и обрушить его на голову грешника» (Кефалайа 89, 222.10-16).
[14] См. W. B. Henning, Ein manichäisches Bet- und Beichtbuch (Berlin, 1937), 33-34.
[15] Op. cit. (выше, прим. 10) 189 Как продолжает демонстрировать Педерсен, манихейская «битва» предполагает соблюдение поста «печатей» и стойкости в добродетели среди нравственного разложения окружающего мира. Их функция как «воинов» ограничена претерпеванием страданий от руки зла. «[Ибо] в это время Праведность также будет страдать, поскольку она также [облечена в] плоть» (Гомилии 14.8-10). «Также Праведность будет сокрушена в этой Великой [Войне и она] будет в великом бедствии в ней» (Гомилии 13.12-14).
[16] Бог изображен как предвидящий, способный предсказать последствия всех возможных ответов на нападение зла. Он видит, что все существа света, обитающие вместе с Ним в области Света, полностью непригодны для битвы, и поэтому эманирует из Себя ряд сил, чтобы защитить их. В манихейском тексте, цитируемом Севером Антиохийским, сказано: «Ибо в этом мире света нет пылающего огня, чтобы направить его против зла, ни режущего железа, ни затопляющей воды, никакого иного зла, которое подобно ей. Ибо все есть свет и пространство, и никакое зло не входит в него. Но этот исход или переход совершается для того, чтобы силой части вышедшей из света враг, будучи рассеяны, прекратили бы свое нападение и были пленены смешением» (Гомилия 123, строка 166). Цитаты из Гомилий Севера приводятся по изданию M. Briere, ed., «Les Homiliae cathedrales de Severe d'Antioche», в Patrologia Orientalis vol. 29 (Turnhout, 1961) 124-188.
[17] Op. cit. (выше, прим. 10) 196-7.

Перевод выполнен Дм. Алексеевым по изданию: Jason David Beduhn, Augustine, Manichaeism, and the Logic of Persecution // Archiv für Religionsgeschichte. Herausgegeben von Jan Assmann Fritz Graf Tonio Hölscher Ludwig Koenen John Scheid. Unter Mitwirkung von Mary Beard Philippe Borgeaud David Frankfurter Cristiano Grottanelli Albert Henrichs Alexander Knysh Francois Lissarrague Charles Malamoud Stefan Maul Shaul Shaked Guy Stroumsa Michel Tardieu. Siebter Band. Sonderdruck K. G. Säur München — Leipzig 2005. 153-166.

Не ставьте себе закона как законодатель, дабы вы не были схвачены им...
                                                                                              Евангелие от Марии